Заменой терапии бот не станет: «на все сто процентов», говорит Стригунова. Чат даёт облегчение, но не лечит. Он не держит человека в голове, не помнит вчерашний разговор и не заметит, что клиент третий месяц повторяет одно и то же другими словами. Если человек перестал писать, бот ему не позвонит: вкладка закрыта, и для него человека больше нет. Психолог думает о клиенте и между встречами.

Бот похож на зеркало: вроде слушает и молчит, а тепла нет. Стригунова сравнила его с обезболивающей таблеткой: она помогает дотянуть до специалиста, но не лечит. Но ночью выбор стоит иначе: человек, который в три-четыре часа пишет в чат «не могу так больше», выбирает не между ботом и хорошим терапевтом, а между ботом и тишиной.

Она не отрицает и других плюсов: бот может подсказать упражнение, объяснить, что с человеком происходит, успокоить глубокой ночью. «Это уже немало, и я не буду делать вид, что это ерунда», — говорит психолог.

Граница, за которой бот становится опасен, проходит там, где человек уже не в силах думать за себя. При панической атаке ему кажется, что он умирает. Бот может вежливо и неторопливо объяснять дыхательные техники, но человек в этот момент не способен читать, он захлёбывается. Ему нужен кто-то живой рядом: голос, рука, дыхание вместе. Бот может только печатать, и это, как выразилась Стригунова, можно сказать, издевательство, а не помощь.

При депрессии опасность коварнее. Бот не осудит, не устанет и всегда ответит. Поэтому человек начинает ходить только к нему: перестаёт выходить из дома и звонить близким, и бот остаётся единственным собеседником. Такое, по словам психолога, очень часто бывает и у семейных людей, и у тех, кто занимает высокую должность. Не стоит думать, что это случится с кем-то другим: умные, интеллигентные, вполне адекватные люди сталкиваются с этим легко. Чем дольше человек сидит с ботом, тем труднее вернуться.

В остром кризисе, когда человек думает навредить себе, бот, по мнению Стригуновой, вообще не должен участвовать. Максимум, на что он способен, это дать номер телефона доверия и попрощаться. Если же человек в отчаянии напишет что-то не то, бот может ответить невпопад, «наверное», или согласиться. Согласие она назвала самым опасным и страшным: в кризисе это не игрушка, а может обернуться большой бедой. Когда речь о жизни и смерти, считает психолог, боты должны уйти. «Не потому, что они плохие, а потому что это не человек, и в этом месте это критично».

Ещё одно отличие в том, что бот всегда соглашается. Человек выходит из чата с ощущением, что его поняли, хотя с ним просто согласились. Хороший психолог неудобен: он замечает, что клиент обходит одну тему по кругу, возвращает его к тому, от чего тот бежит, и выдерживает неловкость, если клиент злится. Психолог не друг и не обязан быть удобным, отметила специалист, и именно поэтому ему можно верить.

Бот же похож на приятеля, который на любую историю ответит: «Да, ты прав, все они там козлы». Это приятно, но человек уходит с тем же, с чем пришёл, и теперь ещё уверен в своей правоте. Лечить, не умея спорить, по её словам, нельзя: нужно вытащить человека из собственной головы, а бот в неё залезает и располагается там вместе с ним.

Есть вещи, которых бот не сделает никогда. Он не посмотрит в глаза, не скажет «я вижу, как вам тяжело», не помолчит вместе с человеком так, что молчание станет целебным, не заплачет вместе с ним. Всё это происходит только между людьми. Пусть бот остаётся ночным собеседником и «таблеткой», но не врачом. По мнению специалиста, лечит не текст на экране, а живой человек, который однажды скажет «я побуду с тобой» и возьмёт за руку, поэтому не стоит путать отражение в зеркале с живым собеседником.

При этом бесполезным ИИ психолог не считает. Он может подсказать упражнение, объяснить, что происходит с человеком, успокоить глубокой ночью. «Это уже немало», — признала она. Но ночной собеседник и обезболивающее не заменяют врача и консультанта: лечит не текст на экране, а живой человек, который однажды скажет, что побудет рядом.